7 августа 2026 года, космос, корабль «Гагарин».

Куда бы ты ни бросил взгляд – космос. Бескрайний, пустой космос. Юрий Петров смотрел в выпуклый иллюминатор. Звёзды. Яркий солнечный свет на батареях и контрастная, бесконечная чернота везде, где его не было. Четыре месяца пути.

- Юра, ну что, видишь Марс? – голос Стивена Митчелла отвлек его. Американец утверждал, что он разглядел мелкое красное пятнышко.
- Нет, Стив. У тебя, видимо, очень хорошее зрение.
- Возможно блики батарей тебе не дать видеть. – прокомментировал тот. Его русский хромал, хоть и самую малость.
- Возможно. – Юра с сожалением отлетел от иллюминатора. – Что в планах?
- Хочу посмотреть фильм. Учить русский больше. – ответил Митчелл.
- Давай. Есть хороший новый, у меня на кванпаме целая коллекция.
- Зову Хана?
- Зови, конечно. У него с русским еще хуже, пусть посмотрит.

Товарищ Хан Синь из КНР и правда был слабее американца в русском, но, если быть честным, учить он его начал сравнительно недавно – недопустимая черта для космонавта на взгляд Петрова. Он знал, что на Мире-3 Синь был два раза, оба раза по году, и при этом начал учить язык лишь за полгода до первого полета. Вот Стив учил еще в школе, и поэтому проблем, кроме некоторых окончаний и путаных времен, не испытывал.

- Может все вместе тогда? Зову и Витю с Шавкатом. – Стив достал общатник и начал в нем писать что-то.
Да, можно и вместе. Хотя свои, советские парни, наверняка видели «Туманность Андромеды», снятую по книге выдающегося романтика-фантаста Ивана Ефремова. Однако приемы, эффекты, музыка, актерская игра в фильме были на высоте. Про сюжет и говорить не приходится.
Вообще, конечно, сюжет может и не лучший для полета, но в Ефремова Юра был влюблен. Казалось, что он идеально предсказал будущее. Да, коммунизм вышел в космос и скоро, совсем скоро, красные флаги СССР и КНР вместе с дружественным звездно-полосатым полотнищем США будут реять над первой марсианской колонией.

Петров пошарил в кармане и достал квантпам. Ему специальный подарили, в форме корабля «Восток», на котором его тёзка, Юрий Гагарин, тогда еще простой лётчик, отправился в свой первый космический полёт, подарив человечеству мечту. Квантовая память – отличный носитель информации, лучше этой побитовой, которая так знаменита в Америке. Здесь визуальные и звуковые ряды умещались в неимоверных количествах. Хуже дело было с хранением математической информации, зато расчеты траекторий, включая мульти-решения задачи n тел умещались на ничтожно малых долях носителя. Именно такой вёл «Стрелу» вперед.

Еще раз повернувшись к иллюминатору, Юрию показалось, что он всё-таки увидел Марс – яркое красное пятнышко. Увидел, и тот тут же потерялся в бликах батарей.
Он вздохнул. Впереди годы труда. Никаких гарантий возвращения домой. Хотя Петров не сомневался в том, что родина создаст многоразовый корабль и организует миссию по их отправке домой. США, вон, обещают помочь. Хоть они и проиграли космическую гонку, но их технологии в чём-то еще были сильными, не стоит списывать союзников со счетов.

- Идут. – сказал Стив. – Точнее, летят.
Да, летят, а не идут. Силы тяжести нет. Корабль «дрейфовал», мчась по своей гиперболической траектории, целью которой был Марс. Там они войдут в его поле притяжения, двигатели скорректируют орбиту, и вся их махина пойдет на снижение. «Гагарин» должен сесть в районе экватора – огромный двадцатиметровый корабль – чудо советской техники.

В кают-компании, совершенно неуютной пока что, но в перспективе превращающуюся в центр их будущей колонии, был большой экран. Тоже на квантовых технологиях, создавал эффект трех измерений. Юра в этом понимал слабо, он был скорее специалистом по двигателям, топливу и тому подобному. За электронику у них отвечал Виктор Силаев. Он первым и вплыл в помещение.
- Вить, ты этот фильм точно смотрел. – на всякий случай сообщил Юра.
- А чем мне еще заняться? Я трижды в день прогоняю штатную диагностику, всё в норме. – ответил тот. – Выпить тут нельзя, в карты не поиграешь.

Это он так шутил, Силаев был непьющим, некурящим, и в азартных играх замечен не был.
- Ну так выйди во двор, покури. – тихо пробормотал Юра, чем вызвал смех товарища.
Вплыл китаец Хан Синь – специалист по квантовой физике и программист. Его понять было сложно вдвойне – он и по-русски изъяснялся коряво, и сама квантовая физика, с памятного шестьдесят восьмого года сделала сотню гигантских шагов вперед.

- Какая фильма? – спросил Хан.
- Какой. – поправил его Митчелл, стремящийся занять в пространстве максимально уютное положение, упираясь ногами в потолок.
Витя прыснул. Юра понимал его. Американец учит китайца русскому. До Гагарина это представить было сложно. Тогда, в восемьдесят пятом, после смерти товарища Черненко, страна была в политическом кризисе. Экономика, казалось, тоже в шатком положении. Лишь квантовые мощности, помогающие в прогнозах и выравнивающие перегибы, помогали. Но не все, местами люди были недовольны. И тогда вышел он – герой космической эпохи, Юрий Алексеевич Гагарин. Он предложил тогда свою перестройку целей, и с ним согласились многие. Популярность Гагарина сыграла ему на руку, все оппоненты отошли на второй план, и герой был избран генеральным секретарем КПСС. Именно он, будучи одним из самых популярных советских граждан в мире, наладил отношения с США и Китаем и придал второе дыхание космической программе. Именно благодаря Гагарину они сейчас здесь всем вместе.

Синь что-то недовольно пробормотал на китайском, потом улыбнулся и сказал:
- Какой… фильма?
Стивен удовлетворенно кивнул, чем вызвал хохот у Вити. Юра махнул рукой, дескать, прекрати.
- «Туманность Андромеды» - сказал он.
Последним к ним присоединился Шавкат Бахтиёров – биохимик из Узбекской ССР. Долговязый парень – самый высокий из экипажа, чудом прошедший в космическую программу, держал в руках переносную КЭВМ.

- Я там эксперимент важный ставлю. – сообщил он. – А вам лишь бы кино посмотреть.
- Ну так можешь не смотреть. – ответил Юра. – Это «Туманность Андромеды».
- О, я читал. – кивнул Бахтиёров. – Черт с ним, с экспериментом.
По нему было видно, что он и так искал повод сделать перерыв. Юра ему повод дал. Прицепив КЭВМ к специальному порту на стене, Шавкат «лёг» горизонтально, лицом к экрану, демонстративно подложив руки под голову.

Петров подплыл к экрану и воткнул свой кванпам. На экране тут же отобразилось содержимое – тысячи фильмов, книг, музыкальные сборники – практически всё культурное наследие СССР и стран мира двадцать первого века. Начал вводить на клавиатуре название.
- Удивительная вещь – квантовая память. – зачем-то пробормотал Митчелл. – Столько всего вмещает.
- Вся эта технология до сих пор непостижима. – ответил Юра. Для него это и правда было так. В школе, конечно, проходили азы, но лишь десятки человек в мире понимали, как это на самом деле работает.

- А вы знать, что получилась случайно? – спросил Синь. Вот он был одним из тех счастливчиков, которые действительно понимали. Опять же, удивительно, что всё это он выучил, не зная русского языка.
- Там какой-то эксперимент был… - кивнул Юра, замерший возле экрана, так и не нажав кнопку включения.
- Эксперимент! Фу. – ответил Синь. – Ошибка! Это год шестьдесят восьмой. Тогда в лаборатории в Ново…сибирь испытывай что-то другое, а случиться квантовый всплеск. И получиться квантовый контур из фермионов. Всё оттуда потом пошёл.

- Это известно, Синь. – согласился Витя, - В шестьдесят восьмом году профессор Левин действительно случайно получил первый фермионный контур.
- А ты знать, что он больше не смог быть повторить? – продолжал Хан.
Шавкат недовольно что-то пробормотал и демонстративно снова достал свой КЭВМ.
- Вот! – Хан указал на того. – Этот квантовый электронный машина! Он работать на производных контур, только тот, первый, может делать производный. Поэтому только СССР может делать такой.
Юра знал, что квантовые процессоры и память производятся только в его стране. Потому что советская наука – передовая в мире. Никто не смог повторить подобного.

- Этот контур фермион быть случай. – сказал Синь. – Он не быть повторен ни Левин, ни кто другой. Вероятность ничтожен. Миллиард лет пытайся хоть – не смочь.
- Я читал журнал. – вставил слово Стивен. – Статья американского физика Льюиса. Он так же думал. В статье писал, что это… дабл время делало.
- Давайте уже фильм смотреть, а то я в лабораторию вернусь. – заметил Шавкат. Ему явно был неинтересен разговор, но Петров не спешил. Его классического инженерного образования не хватало понять даже азы квантовой физики.

- Время что? – спросил Хан.
- Раздвоилось. – Витя помог с переводом. – Но это ерунда, этот Льюис не прав. Как можно раздвоить время?
- Это мочь. Неопределенность. – понял Синь. – Два поток время идти рядом. Может так. Только два, не больше. Может разойтись, не может сойтись. Если так, то понятен почему нет повторить эксперимент.
Юра тужился представить. Не мог.

- Давайте смотреть фильм. – решился он, видя, как Бахтиёров уже начал движение в сторону выхода.
Он включил фильм и, под бормотание Шавката, отплыл подальше. Началось волшебное представление. Космос за окном и космос на экране были почти неразличимы. Глубокое погружение – квантовый экран давал непостижимую глубину изображения.

Космос сменился быстро приближающимся кораблем, после чего, словно пролетев сквозь обшивку, зрители оказались в рубке. Дугообразный пульт с большим красным циферблатом – так представлял себе Иван Ефремов будущее. Девушка, склонившаяся над панелью приборов. Лицо в свете алых оттенков, которые делали ее облик серьезнее, предательски показывая намечающиеся морщины. Девушка хмурилась, глаза были напуганные, озадаченные. Губы дрожали, словно повторяли что-то…

27 марта 1968 года, Новосибирск, лаборатория высоких энергий.

- Четыре года, как Хиггс это постулировал, а всё еще никто не нашел. – ныл Ефимов, лаборант. – А мы тут должны сидеть и повторять один за другим бесперспективные эксперименты.
Это нытье выводило из себя.
- Костя, можешь идти, если тебе не нужна кандидатская. – ответил Левин. Он и правда чувствовал, что справится один.

Контур, слабый, нежизнеспособный, исчез. Ну вот, еще одна попытка псу под хвост. Он вздохнул, забрал у Ефимова блокнот экспериментов и сам сел заполнять.
- Александр Савельевич, давайте я. – примирительно сказал Ефимов.
- Тебе же скучно. – Левин не стал прекращать. Физика не должна быть наказанием, она должна быть наградой.

«Эксперимент 173. Параметры…» - выводил он каллиграфическим почерком.
- Но ведь и правда скучно. Сто семьдесят экспериментов, неделя уже прошла, и ничего.
- Сто семьдесят три. – Левин поправил его. «… мегаватт. Фаза луча…» - продолжал писать он. В одном Ефимов был прав – если они к двухсотому эксперименту не получат хоть чего-то, программу заморозят.
- Давайте я. Вам лучше подбирать следующие параметры.

Ладно. Он написал половину. Оглядел.
- Держи. Проверь за мной. Продолжи с процента свинца. – передал он блокнот обратно Ефимову.
Потом вернулся к вычислениям. Что он делает не так? Всё же, вроде, верно. Может фаза скачет? Или им дали «грязное» вещество? Да не должно быть такого.
Полчаса ушло на перепроверку, он подогнал параметры под новое предположение, и подготовил контурную систему к новому эксперименту.

- Энергия есть? – уточнил он. Ефимов взглянул на датчик и кивнул. Батарея заполнена.
- Пуск.
Загудели трансформаторы. На столе, среди проводов и магнитов замерцал бозонно-фермионный контур. Свечение, конечно, не было следствием квантовых процессов. Это подсветка. Не очень нужная для дела, просто показывала степень соответствия. Сейчас горело зеленоватым. Станет синим – победа.

Замерцал свет в лаборатории.
- Что такое? – воскликнул Левин, бросая взор на показания. Те тоже скакали.
- Не знаю. Выключать? – отреагировал лаборант. Показания успокаивались.
- Не надо. – ответил профессор. Но, скорее всего, эксперимент коту под хвост. Впрочем, прекращать смысла нет, всё равно попытка будет зачтена в общем числе. Ну вот, да, как всегда. Зеленоватое свечение стало желтеть. Еще немного, стабильность потеряется окончательно, желтый перейдет в красный и погаснет.

Внезапно желтый цвет стал… розоветь.
- Это как так? – задал Левин риторический вопрос. – Это что?
Розовый. Устойчивый розовый. Смесь синего и красного. Как такое может быть?
Всплеск энергии и свет в лаборатории погас. Весь, кроме розового света.

На секунду профессору показалось, что его обдуло ветром. Но откуда подобное может быть в лаборатории под землей?

11 апреля 1968 года, Новосибирск, лаборатория высоких энергий.

- Эксперимент засекретить. – постановил товарищ Колыванов.
Левин вздохнул и согласился. Да, они пришли к чему-то стоящему, но как именно… он объяснить не смог. Последняя, сто семьдесят четвертая строчка в блокноте осталась пустой. Параметры были сбиты. Секретность в условиях эксперимента была лишней – повторить такое он бы и не смог. И никто другой, скорее всего, тоже. А вот секретность в его последствиях… О них знал только Левин.
- Контур получился… чисто фермионный? – уточнил Колыванов.
- Да. Чисто. – подтвердил Левин. – И устойчивый, работает с минимальным питанием. Способен создавать производные контуры при вливании потока. Микроконтуры еще не пробовали, оборудования нет.

Директор института был доволен. А зря, ох зря.
- Что ж, Александр Савельевич, поздравляю. Не то, к чему стремились, но это – величайшее достижение, которое мы вообще тут смогли сделать. – протянул ему руку Колыванов, отвлекаясь от отчета.
Руку Левин пожал. Величайшее достижение… да может оно и величайшее не только в этом институте, но и вообще в двадцатом веке. Только вот последствия… они еще более… феноменальные.
- Что ты такой мрачный, товарищ Левин? – улыбнулся директор. – К Ленинской премии представим. Академиком станешь. Глядишь, я на пенсию пойду – должность твоя.
Всё это было приятно. Левин поспешно улыбнулся в ответ. Но он знал, что спать спокойно уже не сможет.

- Ладно, иди, отдыхай. – Колыванов отпустил его руку, и уселся в кресло. – Мне надо подготовить всё для… ну знаешь, для кого.
Он знал. Поэтому и не указал всего в отчете. «Знаешь, кто» не должны этого знать. Возможно, и от всех последующих поколений эта информация должна быть сокрыта. Хотелось помереть, раствориться в воздухе. Тайна тяготила и мучала.
Левин вышел в коридор и зашагал к выходу из корпуса. На улице стоял апрель. Еще холодно, но снег вовсю таял. Текли ручьи.

Он смотрел в небо. Высокие облака, почти летние. Как ему с этим жить?

Тот момент, когда фермионы вытеснили бозоны… это будет удалено из отчета. Но куда делись бозоны? Он знал. Именно поэтому он готовил отчет так долго. Разбирался. Бозоны выплеснулись в пространство. Он проверил. Показания приборов, которые способны замерить электростатику и магнитные поля, атомные часы, всё это дернулось в этот миг. Что-то произошло с тканью самой Вселенной, и Левин потратил неделю на поиск ответа.

Ответ его напугал. Он понял, что поток времени был разделен, Вселенная существовала в двух версиях. С одной стороны оболочки и с другой. Ранее она была внутри, а теперь с двух сторон. Объяснить это сложно. Лучшим аналогом была лента Мёбиуса. Если ее разрезать и склеить в нормальную ленту – как бы их станет две. Так и время. Он разрезал его и склеил как-то иначе. И обратно не выйдет – в одну реку не войти дважды. Теперь два времени существуют независимо, и в одном из них, он знал точно, из контура ушли фермионы, тот покраснел, и выключился.

Возможно, там профессор Левин уже закончил свои двести экспериментов и сейчас сидел и грустил из-за того, что у него ничего не вышло. Но оно вышло. Только ужасно вышло. Какие-то маленькие, ничтожные события, где-то что-то сдвинулось. На нанометр. На наносекунду. На нановольт. По всему миру. Он видел это, но эти всплески здесь, в его Вселенной, были в одну сторону, а там, во Вселенной Левина – «неудачника» - в другую. Маленькая, крошечная разница, которая привела к тому, что где-то дернулось оборудование, или у кого-то мелькнула другая мысль. Другой микрошаг.
Когда шарик стоит на горке, он в неустойчивом положении равновесия. Толкни его, и он покатится. В ту сторону, в какую толкнешь. Его эксперимент сто семьдесят четыре, случайно собранный и случайно подвергшийся скачку напряжения, толкнул шарик сразу в двух направлениях. И шарик послушно покатился в обоих. С каждым днем расхождения между Вселенными накапливаются, но они до сих пор с двух сторон ленты. Казалось бы, проткни ткань мироздания, и ты увидишь то, что натворил.

Левин сел на скамейку возле входа. Под ногами была жижа. Пели птицы. Кто-то поздоровался, пройдя мимо. Хотелось плакать. Он вспоминал сорок третий, когда он пошел на фронт. Тогда он, потеряв половину друзей, плакать разучился. А жаль.

27 марта 1968 года, Владимирская область, военный аэродром ***.

- Володя, я знаю, что это было. – Юра, скинув шлем, не дожидаясь полной остановки двигателя, начал кричать первому пилоту.
- Погоди ты, они нам еще ответят за это! – Серёгин поспешно выбирался из кабины.
Гагарин последовал за ним.
- Где начальство, вашу мать? – перекрикивая шум аэродрома, кричал Владимир.

Ответа Юра не разобрал. Он знал, это был зонд. Он чудом успел увидеть его в облаках за миг до Серёгина и крутанул штурвал. Что-то перемкнуло в голове, он посмотрел слегка левее, шар несло на них… Если бы он заметил хоть на секунду позже… Да страшно представить, что было бы, там пришлось бы такое крутое пике делать, что самолет мог и в штопор войти.

- … что там у вас в головах?.. – слышал он крики Серёгина, тот буквально над ухом навис у какой-то местной шишки метрах в ста от самолета. - … героя Советского Союза угробить хотите?.. …В такую погоду… …Совсем что ли?..

Мужчина в ответ с ужасом поглядывая на Гагарина виновато что-то бубнил под нос. Юра повернулся к МИГу-15. Погладил его подрагивающий корпус. Показалось, тот ответил.
- Справилась, птичка. Вытащила нас. Ничего, полетаем еще…

7 августа 2026 года, космос, корабль «Гагарин».

Юра смотрел в иллюминатор. Фильм, показывающий сложную судьбу людей, пропавших в космосе, лишенных надежды. О чём он думал, когда выбирал его? Усмехнулся своей мысли. На самом деле всем понравилось. Стив говорил, что не понимает, как не посмотрел его раньше. Всё просто, он слишком активно готовился к полёту. Они все готовились, но, будучи поклонником Ефремова, Юра просто не мог пропустить премьеру.

А вот Синь не понял многих вещей, критиковал «ненаучные» идеи. Конечно, Иван Ефремов творил давно, еще до Гагарина…
Юрий Алексеевич умер пять лет назад, будучи уже в отставке. Он поднимал страну двадцать пять лет, уйдя на пенсию в две тысячи десятом. Эпоха «рассвета Гагарина», сменившая Брежневский застой, привела страну к невиданной мощи. «Наша цель не другие страны на Земле, здесь делить больше нечего». - говорил первый секретарь на памятном съезде партии, - «У нас с ними общая цель – космос. Коммунизм уже там, там есть всё, просто мы этого еще не достигли. И мы поможем нашим братьям – людям этого достичь!»

Многое сменилось, да. Наука СССР рванула вперед, а с нею и вся мировая. Конечно же, Ефремов перестал быть актуальным с этой точки зрения. Хотя многие его идеи, пусть и «ненаучные», как сказал Хан, всё равно были недосягаемыми для времени сегодняшнего. Да, Юра… просто мы этого еще не достигли, но непременно достигнем.

- Ты что подвис-то? – голос Силаева вывел его из задумчивости. – Может в шахматы?
- Не сегодня, Витя. – ответил Петров, повернувшись, - Мне нужно еще диагностику провести. Да и тебе, как я помню.
- Ну, может, после этого? – настаивал тот.
- Может. – нехотя ответил Юра. Желания играть не было, а проигрывать – тем более. Выиграть же у Вити мог только Хан Синь, поэтому играть по общатнику в шахматы он предпочитал с американцем.
Силаев вздохнул, видимо, распознав его настроение, неуверенно показал большой палец вверх и уплыл диагностировать электронику.

Юра пошел тестировать оборудование. «Вечером», если считать каноническое московское время, стоящее на корабле, он должен был заниматься связью.

Узел связи находился прямо в длинном центральном коридоре, выходя своими кабелями напрямую к антеннам, чтобы связь работала даже при замыкании остальных контуров. Он выплыл в коридор, оттолкнулся от стены, и быстро достиг панели, затормозил, схватившись за лестницу напротив. Сейчас она использовалась лишь для этого, а потом, на Марсе, станет связующим звеном между этажами.

Проверка разных частот. Передачу в ЦУП отчета он отложил на положенное время, а сейчас занялся проверкой внутренней связи и приемом. Включил тихо динамик, стал настраивать на Землю. Расстояние чудовищное, но качество принимающей антенны впечатляло.
Полчаса ушло на штатную работу, которую Юра делал скорее по инерции. Уже привычка. Причем привычка еще с Земли, где они отрабатывали все задачи в полном макете корабля, собранном в Подмосковье.

Вдруг мигнул свет и что-то затрещало. Черт! Это еще что?
- Витя, ты на связи? – передал он в общатник. Молчание. Треск не проходил.
- Эй! – он крикнул, уже просто так, не в прибор. Эхо разнесло его голос по длинному коридору.
- Что орешь, разбираюсь! – услышал он голос Силаева. – Найди Синя, тут что-то с фермионами.
«Что-то?!»
Но Хан уже двигался по коридору, что-то бормоча под нос.
- Слышать. – сказал он, проплывая мимо. Лицо напряжено.

Юра собрался было плыть за ним, но тут его антенна поймала Землю. Он услышал английскую речь. Ага, американская, наверное, радиочастота.
- Стииив! – закричал он. Заспанный американец выплыл из жилого отсека секунд десять спустя.
- Что трещит? – спросил Митчелл.
- Не знаю, что-то с фермионами там. Силаев с Ханом разберутся. – ответил Юра. Хотелось самому в это верить. Что вообще может быть с фермионами? Максимально стабильная вещь – фермионный контур. – Помоги с переводом, поймал радиостанцию вашу.

Американец подплыл ближе, ухватился за ступеньку и потер глаза одной рукой. Зевнул. Динамик сквозь треск и помехи продолжал что-то лепетать на языке Шекспира.
- Так, тут говорят про ситуацию в мире. – начал переводить Стивен. – На Ближнем Востоке какая-то… война?
Он выглядел потрясенным. Юра тоже удивился. Война? Слово пахло старыми фильмами и рассказами прадеда о Великой Отечественной.

- Израиль наносит удары, по ним бьют в ответ… - Стивен диктовал и вдруг запнулся. – Американские войска бомбят... Похоже всех подряд…
Митчелл в недоумении посмотрел на Петрова. Юра слушал его и продолжал недоумевать. На Земле снова война?! Да войн не было… с восьмидесятых годов точно! Да ведь вчера еще не было в это же самое время!

Вдруг он услышал «Ю Эс Эс Ар», и тут Стивен стал лепетать и вовсе невнятное:
- Говорят, что… Россия… угрожает безопасности Европы, и что это самый напряженный момент в истории после… краха СССР…
- Что, твою мать?! – Юра заорал. – Стив, ты не проснулся что ли? Какой еще крах СССР? Какая Россия?

Над ними шутят? Это что такое? Он включил передатчик. Мощная антенна направилась в ту же сторону, откуда шел устойчивый сигнал.
- Погодите трогать там! – раздался крик Вити из центрального энергоузла. – Мы сейчас, видимо, перезапускать будем!

Да ну их к черту. Подождут.
- Говорит Юрий Петров, капитан Советского корабля «Гагарин». Полет штатный, до Марса тридцать миллионов сто двенадцать тысяч километров. Экипаж в норме. Системы корабля в порядке… - он запнулся. – Были. Но сейчас какой-то локальный сбой в фермионном контуре. Разбираемся. Объясните, что за сигналы получаем. Что за война на Ближнем Востоке, что за развал СССР такой? Почему в эфире такой бардак, Стивен Митчелл говорит, что…
-  Сообщают, что планируются новые переговоры президента США и президента России… - перебил его Стив, и Юра поморщился. Что еще за ересь? Что за президент? Какой России?
- Да, вот такой бардак. Это Стив был. Объясните, что за…

Свет дернулся, прервав его речь, и оборудование умолкло. Но уже через секунду всё заработало снова. Треска не было, как и мигания лампочек.
- …речь товарища Новикова на пленуме партии была полна откровений… - начал вещать динамик уже на русском. Стивен развел руками.
- Витя, черт возьми, что это было?

Силаев выплыл в коридор. Лицо было вспотевшим и напряженным.
- Синь сказал, что контур… замкнуло. Я там тестировал кое-что, и, может быть… - виновато сообщил он. По тону было ясно, что они чудом миновали катастрофу.
- Мы тут ловили странные сигналы, Вить. – сказал американец. – На английском. Там сказали, что СССР больше нет.
- Чего-чего? – тот смазал капельки пота, готовые оторваться и полететь по коридору.
- …достижения советской науки и техники в области разработки медицинских нововведений… - продолжал сообщать динамик.

- Вот же, слышишь. – тут же добавил Силаев, указывая на динамик. Юра слышал. И не понимал.
Синь приближался. А с другой стороны плыл озадаченный Шавкат.
- Я всё пропустил, отрубился в лаборатории. Проснулся от ваших криков. Что тут творится? – спросил узбек.
Да как тебе объяснить… Да как самому себе объяснить…

Китаец, оказавшись рядом, стал почесывать затылок. Юра прикрутил динамик.
- Слышать про СССР вы говорить. – сказал он, - Это может быть правда там.
- Где там? – уточнил Юра.
- Там, где вторая линия время. Мы мочь случайно трогать вторая линия. Это так. Но невозможно. Но иначе – странно.

Вторая линия. Это то, что Хан говорил ранее, перед фильмом.
- Но ты же говорил, что потоки могут разойтись, но не могут сойтись. – заметил Витя. Явно думал о том же, что и Юра.
- Может сигнал пройти мочь если контур ломаться. – пожал плечами Синь. – Может в космос тоньше слой, может мочь пробить. Наука новый, надо думать. Много думать.

Юра кивнул. Может быть такое, что потока времени два? Может быть такое, что в момент создания того первого контура Левина, время и правда раздвоилось? И, если да, может ли быть такое, что в том, втором времени, каким-то невероятным образом СССР исчез, а на Земле идут войны? Страшно представить.

- Я не буду сообщать это открытым сообщением. Это секретная информация. И о поломке контура – тоже. Сообщим в рапортах по возвращении на Землю. – сказал он. Все молчали. И все, очевидно, думали об одном: если он будет, это возвращение.
- Давай в шахматы играть, Витя. – добавил Петров, чтобы снять напряжение. Витя кивнул. – Сейчас я только продублирую отчет.

Мелькнула последняя мысль: а кому же он отправил тот спонтанный незавершенный отчет, до того, как Силаев с Ханом перезагрузили контур?

7 августа 2026 года, ЦУП, Королёв, Россия.

НАСА на связи, и Юрий, как дежурный, должен ответить. Та же причина, интересно, из-за которой и они тут все на ушах?

Он прошел к телефону – старому доброму, который работает со времен СССР… СССР, который жив где-то в космосе?
- Полковник Юрий Петров на связи. – он сообщил. Зашуршали переводчики на той стороне. Его собственный переводчик сидел рядом. Когда уже нейросети будут делать это онлайн?
- Это Стивен Митчелл, НАСА. – ответили с той стороны. Петров дернулся. Второе совпадение?
- Приветствую, господин Митчелл. – ответил он. – Вы тоже получили… сигнал?

Переводчики шуршали, Стивен что-то начал говорить.
- Да, мы в шоке. Я слышал свое имя там и свой голос. И ваше имя, как капитана корабля… - тут переводчик сам выпучил глаза, - А теперь я вижу, что и голос тоже принадлежит вам. – сообщил переводчик.
- Подтверждаем, мы тоже озадачены этим… совпадением. – ответил Петров. Он не знал, что именно можно говорить, а чего нельзя. Никто пока не распорядился. Но и не запрещал, если уж быть откровенным.

- Мы не будем обнародовать это, надо организовать встречу и понять, что за советский корабль «Гагарин», что за полет на Марс… - продолжал вещать голос рядом.
Полковник Петров кивал, собираясь с мыслями. Что-то происходит, что-то важное. Предстоит встреча с НАСА, кого-то отправят. Может и его. Может и сами сюда прилетят.

С тоской подумал он о том, как сам мечтал полететь в космос. Это какая-то параллельная реальность, что ли? Та, где он в космосе? Где они не «всё просрали»?
- Мы думаем, что это квантовая проблема, нужно собрать физиков. Тот «Юрий Петров» упоминал некий фермионный контур. Наши системы при этом зафиксирован поток бозонов. – продолжал сообщать «его коллега по кораблю». – Нужно провести исследования.
- Согласен. – ответил Петров. – Мы тоже работаем над вопросом. Нужно выяснить, что происходит, как нам связаться с этим «Гагариным» и пролить свет на происходящее
- Нам не удалось. – сообщил Митчелл.

Никому не удалось. Китай тоже звонил. Обещали подключить Хан Синя – ведущего квантового физика. По их словам, бозонный след, который они отследили, действительно идет из глубокого космоса.

В мире что-то начинается… Может быть, тот короткий сигнал, сопровождаемый потоком бозонов из альтернативной реальности, поможет им навести те самые мосты сотрудничества, которых сейчас так не хватает? Юра не знал, но позволил себе мечтать об этом.